Я перевалился через борт секундой раньше, чем острый нос раздавил стекловолокно, словно яичную скорлупу. Что-то колоссальное ударило меня по плечу, когда я еще не очухался от шока, и я камнем пошел вниз навстречу ревущей вязкой мгле.

Упавшие в воду так же часто погибают от лопастей винта, как и тонут. Но я не вспомнил об этом, пока два лемеха, вспенив воду, не мелькнули над головой, не задев меня. Отплевываясь и жадно хватая ртом воздух, я всплыл на дневной свет и увидел катер, беззаботно уходивший к берегу.

— Арне! — закричал я, что было так же бессмысленно, как нырять за жемчугом в Темзу. Волна шлепнула меня по открытому рту, и я сглотнул двойную порцию соленой воды. Море оказалось гораздо неспокойнее, чем когда я смотрел на него из лодки. Я барахтался в высоких порывистых волнах с белыми барашками на гребнях. Когда я звал Арне, брызги били меня по глазам, но я продолжал кричать все с большей озабоченностью за него и со страхом за себя, но ветер, разрывая слова, разносил их по сторонам.

От лодки не осталось никаких следов. Мое последнее впечатление, что катер раздавил ее на мелкие кусочки, которые, без сомнения, теперь, медленно кружась, опускаются на дно. Я вздрогнул скорее от представленной картины, чем от холода.

И нигде никаких следов Арне. Ни головы в красной вязаной шапке, ни красных рук, взлетающих над волнами, ни бодрой улыбки, говорящей мне, что море для него — родной дом и что путь к спасению и к горячим оладьям один — плыть к берегу, только к берегу.

В сером тумане со всех сторон меня окружала земля. Но не близко. Мили две, насколько я мог видеть. Осторожно, чтобы не уйти под воду, я начал освобождаться от одежды, все еще в отчаянии высматривая Арне, все еще надеясь увидеть его.

Но на поверхности воды не было ничего, кроме высоко взлетающих волн. Я подумал о винте катера и вспомнил резиновые сапоги, обтягивающие ноги Арне. Они наполнились водой в первые же секунды.